Опять пролетела с институтом. (Игорь уехал утром - сутки на автобусе до Ставрополя.) Пустят ли меня еще, когда я там появлюсь...
На улице уже месяц мрака, детей на площадке не встретишь, и ни одного цветного листа на земле - только черные, серые. На прогулке пыталась найти хоть что-нибудь для поделок на выставку - но увы. Подобрала веточки и те самые листья - дубовый, цвета умбры и тополиный - похожий на кусок подошвы. Дома сделали Бабу-ягу (получилась она очень печальной) и подсвечник из природных материалов. Подставки - соленое тесто, делала и раскрашивала Яна. Илюха немного помог покрасить. Я - остальное.



А потом, пока я писала обращение в Литкарту (примите Осетию в число литературно-живых регионов), Яна украсила окно к Новому году - нарисовала на нем снежинки.
- Мама, бывают золотые снежинки?
- Бывают какие угодно. Они принимают любой цвет из окружающего мира.
Когда я ходила зимой в школу, в темноте - тогда еще не переводили время на зимнее - я видела и золотые снежинки, и розовые, и оранжевые, и снег лежал разноцветный. Сейчас уже не вижу. Но вспоминаю, если напомнить.
Я была настроена скептически - наверняка придется мыть окно после рисования снежинок. И ошиблась: у нее получилось красиво, вписалось!

Поехали кататься на паровозе. Это планировался подарок на День рождения, на 3 года. Монорельсовая дорога, метро, голубенький Рижский вокзал, вопли восторга:
- Паровозы!
Много сочных старых паровозов. Но в большинство нельзя входить – узкие проемы завешены лентой или цепочкой. Нет, в Бресте лучше: там мы облазили все паровозы и тепловозы, увидели их нутро. Здесь, правда, есть еще дрезины – монтажные, строительные, авто… С кранами и ужасающими механизмами для перемалывания инопланетян.
Паровозные поездки отменили. Какая-то частная фирма восстала и взяла власть над ними в свои руки. Кассир и сторож бубнят под нос что-то косое. Посылают в интернет. А там – в музей!
Обратно тоже сплошные вагоны - метро, монорельс, электричка. Мальчику достаточно? – ничего подобного! Требует поехать на искпрексе.
А в вагоне электрички – толпа цыганских детей и независимо от них – огромная дикая собака. Сначала лежала в углу на полу, потом почувствовала себя человеком и взобралась на скамейку.
- Это же для людив? – удивился Илюша.
- Может, это машинист, превращенный в собаку?
Когда мы выходили, собака снова лежала в углу и спала, а под морду ей кто-то положил новенький бумажный доллар.

Случайно, когда рылась в своей демонической теме, встретила в инете сообщение об умопомрачительных, роскошных до неприличия мероприятиях, которые проходят в параллельном мире. Какой-то новый проект «Эшколот» проводит цикл встреч, и вот одна только тема: «О букве и духе еврейской магии. Демоны». Это же по самой моей сути, и так пригодилось бы в работе! И кто-то участвует в этом пиршестве духа, но не я. Они начинаются в 20 часов! Наверное, для тех, кто живет в центре Москвы, а не в Подмосковье, или ездит на машине, или не чурается собачьих стай, выползающих на наши улицы после десяти вечера… У кого нет маленьких детей или есть с кем их оставить. В очередной раз поняла, что я всё сижу в гнезде с птенцами, а жизнь со скоростью аэроэкспресса проносится мимо.
Полезла искать альтернативные мероприятия. О, ужас – опять в Москве проходит Биенналле поэтов, опять аэроэкспресс, а я все там же, где и шесть лет подряд! Уже почти семь! Неужели и тут все круглые столы, музыкальные вечера и прочие блюда подаются только по вечерам? Нет, нашла один – в 14 часов. Улица ОГИ. Круглый стол «Метафизическая топография», родное и иное». Смысл названия не пробился в травмированный детьми мозг. Но это не важно – главное - прикоснуться к метфизическому. Хотя бы на пару часов. Повезло: дети здоровы и идут в сад, муж вернулся из командировки и может их забрать вместо меня! Распечатываю карту из Яндекса. Иду на электричку. Как всегда, воняет пивом и перекисью кислорода.
- Ну, воняю, чай, не аэроэкспресс. Не нравится – езжай на такси.
Приплыли: от одиночества начала слышать голоса. Неодушевленные предметы разговаривают со мной! Ладно, утонченный слух – еще не конец света.

- Я не могу на такси, это превышает мой дневной прожиточный минимум.

- Тогда сядь вон там напротив делового деда в дорогом костюме, с кожаным портфелем, и отдохни, перестань поминутно доставать мобильник и смотреть на него в ожидании злой судьбы. Приведи в порядок лицо, а то на нем застыло выражение сдержанного ужаса.

- Я постараюсь.

Интересно, это смокинг или фрак. И почему дед во фракосмокинге оказался в электричке? Водитель запил? Мобильник у него, кажется, ручной работы с инкрустацией алмазами. Прячу свой в сумку – Илюха погрыз его, и он теперь цепляется одним краем за карман пальто…

Сколько народу посреди дня. Никто не работает? В длинной очереди вижу сразу трех девушек с фиолетовыми сумками. На эскалаторе встречаю еще трех фиолетовых! Вот, оказывается, писк моды в этом сезоне. Смотрю на свою карту. Метро Чеховская или Трубная. Что это еще за Трубная? Где это? Лучше поеду до Чеховской. Выхожу из метро и не понимаю, куда идти. За спиной обнаруживаю кинотеатр Пушкинский. Но это мне ни о чем не говорит. Иду наугад направо. Интуиция подсказывает, что иду неправильно. Возвращаюсь и иду налево. Кажется, теперь верно. На той стороне Большая Дмитровка. Теоретически, если ехать на машине, от Долгопы это минут двадцать без пробок. Рядом с домом, короче. Вспомнила девушку, которая недавно приезжала ко мне за детскими вещичками из Москвы, в семь часов вечера. Пришла растерянная, бледная.
- С вами все в порядке?
- Да, только я испугалась очень.
- Что случилось?
- Никогда еще не ездила в область. А тут так страшно! Темно, фонари не горят... Я никогда еще не испытывала такого стресса!
Вот, значит, в каком опасном месте я живу!..
Сворачиваю в Петровский переулок. Какой-то Дом йоги. Сидит голой попой на асфальте, улыбается, спит…
Далее некий театр Корша. Кто такой Корш?
- Давай-давай, - сердится розовый театр, - иди себе, невежда. Меня все образованные люди знают. Понаехали…
- Так вон сколько в Москве театров-то, а я где была? В Долгопе только один, и я туда больше ни ногой. Такой отвратительной игры я не видела даже в своей школе. Ей богу, мы играли лучше! А я во МХАТ хочу. У вас, наверное, дешевле, но я все-таки во МХАТ.
- И убирайся во МХАТ! А то как дам фонарем по башке!
Убегаю.
Выйдя из переулка, упираюсь в красивую стену, кажется, монастыря. Посреди ее смотрит на меня в упор «Лавка духовного образования». И говорит строго:
- Ну и где твое духовное? Потеряла? А ведь когда-то Библию читала, Шир-а-ширим наизусть выучила…
- Постараюсь найти, - говорю. – Лучше подскажи, куда идти отсюда? Мне Улицу ОГИ.
- Не ходи туда. Безбожие там и непристойности! Лучше иди у меня духовности подкупи.
- Нет, спасибо. Мне бы няню хорошую, а духовности я и без тебя наберусь. Няни есть?
- Тьфу, бесовщина!
- Тогда прощай.
Стою, пытаюсь пробить интуицию. Открываю рот, чтобы спросить проходящих мимо девочку и мальчика, но они вдруг начинают разговаривать друг с другом по-французски. Мимо. Ладно, рискну направо. Вот арка. Интуиция предлагает заглянуть туда. Пост милиции №62. А дальше – что-то знакомое. Так я же здесь была когда-то! Но тогда, кажется, заведение называлось просто ОГИ. Было это лет семь или восемь тому назад. Потом память отшибло. Рождение детей портит не фигуру – она-то быстро приходит в норму, а вот с мозгами дело плохо. Особенно когда появление малышей приходится на эпоху терактов, катастроф и войн. Это плохо сочетается с гормонами материнства.
Стена обита листами металла. Внизу ресторан, я помню, как-то заглянула туда и сразу ушла – дым коромыслом. А клуб – наверху. Начинаю что-то вспоминать. Совсем молодых ребят, которые сидят на диванах, конечно, не знаю. А вот людей постарше точно видела, причем, не раз. В том же ОГИ, в Классиках 21 века, в Билингве, в Букбери, в Крымском, в Авторнике… А этого человека видела совсем недавно – на семинаре у Дмитрия Юрьевича в ИЖЛТ! Кажется, он меня не узнал. Много нас там разных…

Симпатичные деревянные скамейки на косом сером паркете, стулья и занавески цвета льна – то что надо для клуба. Только из форточки сильно дует.

Уже 14.15, но круглый стол не начинается. С удовольствием рассматриваю лица вокруг. Яркие. Мне нравятся все! Уверена, что читала их тексты в Интернете… А ведь не помню ни одного имени! Клиника…

Знакомлюсь с одним из знакомых-незнакомых - Сергей Шабалин. Сидим, разговариваем. Наконец, с его помощью вспомнила некоторых участников: из ИЖЛТ – Леонид Костюков, организатор – Данил Файзов (читала и слушала на Литкарте), еще Юрий Цветков (тоже на Литкарте), а еще одно знакомое лицо Илья Кукулин, его я помню (теперь) с 1998 года, с классиков 21 века – только лицо запомнилось другим, или волосы…

«Стол» никак не начинается. Зато сбоку возле бара накрывают два стола для еды. Какие-то напитки, тарелки… Данил Файзов приглашает слегка подкрепиться. А у меня совсем другое настроение, не связанное с едой и выпивкой – насладиться вспышкой интеллекта в моей заурядной жизни…

Дождалась! Правда, уже замерзла, пришлось пересесть в угол под занавеской, поближе к столу заодно. Стало, наконец, понятно, о чем этот Круглый стол. Очень-очень близкая мне и моей работе тема. Ощущение пространства в русской поэзии. Каковы границы того, что русская поэзия называет своим? Может ли быть у поэта две родины? Что такое вообще русский поэт – разве он существует в современном мире? Я давно поняла, что нет. Я осетинка, менталитет у меня – с оттенком, не свойственным русскому человеку. Но пишу и думаю по-русски. Хотя могу что-то написать и по-осетински, но это будет нечто вымученное. Русский ли это автор или просто русскоязычный? Скорее второе. В повести вообще подразумевается не русский язык и совсем не русское сознание. Посмотрим, что из этого получится…

Блистательная речь Ильи Кукулина. Потом выступление Субхата Афлатуни из Ташкента. Глобализация в поэзии, когда русская поэзия создается не в России и не русским поэтом, и даже не на русском языке. Чуть позже его попросят: приведите примеры создания русской поэзии не на русском языке. На что он ответит, что в его фразе не было утверждения – только вопрос - может ли такое быть. Например, когда русский поэт пишет и на русском, и на английском.

А в Осетии то же самое, но с осетинским языком, происходит со времен Коста! Уже он, стопроцентный осетин, выросший на осетинском языке, писал и на русском тоже. А уж при советской власти это стало обыденностью. Осетины думали как осетины, но писали и ныне пишут по-русски. Я всегда воспринимала это как норму. Такая у нас страна…

Кто-то, кажется, Вадим Месяц, сказал, что поэзия – величина не филологическая, а метафизическая. Он рассказал, что забрал камни с горы Моисея и перенес их в буддийский храм. Оттуда в Стоунхендж, оттуда… Не помню, но камни путешествуют по святым местам всего мира.

Слушателям это очень понравилось. Смеялись, спрашивали, где сейчас камни. Сказал – со мной, часть даже в портфеле!

Выступала Инга Кулишова, блондинка из… Тбилиси! Оттуда!

Быстро, как перед боем, выступил Игорь Сид, тоже знакомый из прошлого. Тогда он был длинноволосым, сейчас волосы спрятаны в косичку. До него шла речь о привязке поэзии к Богу. Игорь добавил, что поэзия контактирует не только с богом, но и с местными автохтонными богами, и даже с бесами. Рассказал о том, что познакомился на короткое время с одной журналисткой (тут все начали смеяться). Так она в конце знакомства стала говорить ему «хоп!»- междометие, характерное для тюркских языков. Предложил когда-нибудь задуматься о том, чтобы определять своих и чужих по феромонам, как делают насекомые.

На фоне всеобщего одобрения Андрей Грицман вставил : «Мы все время об этом думаем».

Андрей Тавров развил образ человека-столпа и человека-комнаты. Первый – агрессор, для которого характерно неприятие чужих и жанр ода, второй открыт миру, принимает в себя всех и обнимает все. Во время его речи народ куда-то пошел. Не поняла, в чем дело.

Юрий Володарский озвучил жестокую истину: моя родина там, где мне абсолютно удобно, это мой диван.

И Андрей Грицман подвел итог: суть в том, что стихи должны идти от судьбы их автора, и чем ближе к этой судьбе, тем лучше. Остальное вторично: откуда он, какой национальности, на каком языке…

Прослушала все выступления запоем. Влюбилась в каждого выступавшего. Да, редко я это слышу, но, может быть, с другой стороны это и хорошо? В такие редкие моменты все писатели кажутся идеальными. Так что мне есть чем утешиться.

После «стола» очень хотелось подойти к Инне Кулишовой, расспросить, как там, в Тбилиси. Что говорят об Осетии, о войне, как она себя ощущает в этом городе, в этой среде… Постояла-постояла за ее спиной – и не решались. Дикий народ, дети гор… Это я про себя, конечно.

Унесла себя из теплого родного литературного гнезда. В другое.

Решила найти эту Трубную. Оказалось, что она намного ближе, чем Чеховская – и зачем я плутала на каблуках по переулкам! Но на самой Трубной я потерялась! Села в ту сторону, где было написано: Трубная – переход на Сретенский бульвар, на серую ветку. И поехала. В вагонах пусто. В нашем – я и пожилой мужчина нездорового вида, в туфлях на босу ногу! Увидев эту ногу, очнулась – поняла, что еду куда-то не туда. Поезд зашел глубоко в тоннель, по стенам – красные провода. Остановился, замер и пакостно захихикал.

- Попалась? Перед собой надо смотреть, а не мечтать о поэтических тусовках!

Мужчина тоже удивленно смотрит в окна, взгляд похмельный. Что-то придет ему в голову?.. А телефон не берет. Связи нет. Слава богу, поехали – но назад! И куда-то в сторону. Начала писать сказку про злобный поезд, заблудившийся в подземке. Он разогнался с присвистом, напугал, но потом все-таки вывез нас на станцию. Люди! Оказалось, та же самая Трубная, только с другой стороны! Я вышла и стою: куда идти, как я вообще сюда попала? Где та надпись, которая завела меня в неправильный вагон? Ее нет! Мистика… Наконец, увидела в конце зала стрелку - переход на Цветной бульвар. И покинула эту странную станцию с темным названием, но светлыми яркими витражами.

Пока ехала – позвонили мои. Илюха упал с горки! Плакал в телефон и жаловался. Потом они пошли в магазин, и он упал еще раз – на этот раз с тележки супермаркета! В общем, погуляли дети с папой. Зато, правда, с ним они такие самостоятельные. Пришла домой – они варят макароны, Яна трет сыр на терке, потом заварила чай. Красота! Жизнь налаживается? Еще бы увидеть свет в конце тоннеля – хотя бы половину повести дописать и поставить метку: это уже половина, ура!

Опыт работы 16 лет. Газеты, журналы, издательства. Собственное творчество и редактура. Ищу работу удаленную или со свободным графиком.
orkman@mail.ru

Жить на поверхности, не глядя в глубину, скользить с порывистостью водомерки

По гибкой упаковке бытия, по россыпи добротных ярлыков.

Перебирать орнамент новостей, приоткрывая кнопочные дверки,

Безжалостно захлопывая те, что выпускают гукающих сов

 

И спрутов жалости. Увольте от глубин! держите от провала в бездны!

Там тишина гудит, как сопло корабля, не слышен крик из сжатой головы,

Там тонны памяти расплющивают грудь, вина шарахает, и падаешь отвесно

В глубоководный мрак своих потерь, в пристанище безумий моровых.

 

Жить на поверхности – единственный рецепт, пружинить лапками по силикону.

Крестом пометить тонкие места и не смотреть, забывшись, за препону.

 

Рассвет 20 ноября

 

«Прожилки снега в смерзшейся пыли,

На стенах корпусов – осадок ночи,

Приоткрывает небо целлюлит,

А город зубы зданий червоточит.

Но это за окном, а на столе

На тающей в невидимости ткани -

Лимон погасший, персики в золе

Зародыш молнии в моем стакане…

Он медленно восходит из  стекла

Цветами апельсина и граната»…

Тебе не видно, рассказала, как смогла –

Спи, не пинайся: вот Москва, роддом, палата…

Меня не пускают в церковь бабы и мужики -

Говорят, штаны непотребные, и дети мои шумят:

У мальчика в ведерке вкусные сосульки и снежки,

А у девочки усы нарисованы и вместо ноги - самокат.

- Мама, возьми на ручки, я буду на свечки дуть.

- Мама, у этого Бога наша сестричка Сашка?

Послушайте, Бог, верните нам Сашу когда-нибудь.

А сейчас нас просят уйти. Целую вас, Бог! Покашка!

 

Не хочу, чтобы ты молчала, как я, прислушиваясь к себе

(Набивай звенящие мячики слов и смешных вопросов),

Чтобы падало сердце, как лёд в водосточной трубе,

Если солнце огреет портфелем и дернет за косы.

Не хочу, чтобы ты танцевала, как я, всегда, везде –

В школе, в кухне, в приделе больничного туалета,

И в «Маленьком принце» была его розой, забытою на звезде,

А спустя всю жизнь искала его во Вселенной рунета.

Не хочу, чтобы ты уходила, как я, одна на аэродром

Посмотреть, как взбегает на небо планёр босиком по траве

Ты другая, ты будешь вместе со всем двором,

Отправляться в полет на воздушном змее с короной на голове.

Распахивай двери и окна своим мечтам -

Не хочу, чтобы ты, как я, хоронила их в письменный стол.

И вообще не учись писать, да и в школу тебя не отдам.

Лови свое звонкое солнце, играй и забей мне гол!

 Cегодня тяжелый день. Медвежны объятья дивана.

Заводью синей лень к утру натекла из крана.

Стальной медицинский свет взрезает больные шторы.

И джинны ползут из дыр, откашливая моторы.

 

Вставать и брести, как лось, под грузом косматой шубы

И снова пройти насквозь метро родовые трубы,

Стоять у идейных врат с протянутым диктофоном

И выйти в гудящий чад и слиться с вечерним фоном:

 

Чудовищный эскимос - ель рукава вздымает,

Троллейбус, унылый мопс, в заносах увяз до мая,

Хвалебная пыль витрин блекнет под снегопадом,

Лицо мое как мандарин - холодным пунцовым гадом:

 

Созрела в аду метель и бьет по щекам ботвой.

И сквозь утомленья хмель впивается в душу вой

Небесной бензопилы. И кровь застывает в жилах,

Когда за спиной из мглы такси подползет крокодилом…

 

Проглочен стандартный  день, Левиафана пища,

Законно ли есть людей, изъяв из тепла жилища!..

Сплету я себе гамак из нервов рабочей недели

И стану стихи писать, окуклившись в колыбели.